Инженер Петра Великого 14

Декабрьская ночь над молодым Петербургом: ледяной шторм бьёт в сваи Летнего дворца с силой осадного орудия, снежная крупа хлещет по слюдяным оконницам, немощёные проспекты заметает по колено. Но в кабинете Наместника, отгороженном от вьюги двойными рамами, пахнет не праздничной хвоей, а горячим жжёным воском. Алексей Петрович превратил дубовый стол в передовой редут: по бокам — фортификации из папок, перевязанных пенькой, посередине, прижатая бронзовыми шандалами, лежит карта западных границ, и тени от свечей ползут по бумаге, как войска по равнине.

Восемнадцать лет и вахта у тонущего корабля

Десять часов над схемами — и позвонки отзываются треском, а виски приходится давить костяшками пальцев. Отдыхать нельзя: через четверть часа предстоит надеть парадный кафтан василькового бархата, расшитую серебром броню для дворцовых залов. Пока отец колесит по Европе и перекраивает политическую карту, сын держит тыл — перегруженный налогами и войной, трещащий по швам. Из угла, из горы мехов, поднимается монументальная фигура князя-кесаря Фёдора Юрьевича Ромодановского, похожего на разбуженного медведя. Сводки с ямских станций безрадостны: зима лютует, дороги встали, склады в Твери и Новгороде ломятся от зерна и сукна, а купцы придерживают товар, ожидая взлёта цен.

Дыба или вексель: спор о методе

Ромодановский предлагает простое решение — дыбу, после которой обозы полетят быстрее птиц. Но Алексей помнит аксиому Смирнова: террор — кредит, который берёшь быстро, а отдаёшь поколениями, и проценты всегда смертельны; часовой механизм не чинят кувалдой. Вместо калёного железа на стол ложится пухлая папка, испещрённая цифрами, — экономическая удавка. Старый боярин брезгливо поднимает верхний лист двумя пальцами, точно дохлую мышь, и не верит, что купцы испугаются бумажек. А у окна разгорячённые вином гвардейцы толкуют о шведе, который «опять шевелится», и утешаются тем, что Смирнов наверняка уже изобрёл новую адскую машину, бьющую до Стокгольма прямо из Петербурга.

К полуночи набережная гудит: весь цвет столицы высыпал на мороз в соболях и лисьих шубах, снег скрипит под сотнями подошв. Скованная Нева лежит чёрным обсидиановым полем, на нём — решётчатые каркасы для «огненной потехи» по чертежам Смирнова: формулы смесей, незнакомые русскому уху магний, стронций, барий. Химия на службе у монархии. Четырнадцатая книга цикла Виктора Гросова в озвучке Андрея Морозова — о том, как вера в технологическое чудо цементирует империю не хуже штыков.